Прекрасная Персия будущего. Разговор с востоковедом о том, что происходит в охваченном протестами Иране

— Как работает интернет в Иране, и можем ли мы вообще сейчас получить достоверную информацию о происходящем в стране?

— В Иране есть проблемы с интернетом, и власти часто блокируют его работу. У каждого иранца, который пользуется интернетом, есть набор VPN, и это для страны уже много лет целый бизнес. Без него вы не можете пользоваться YouTube, WhatsApp, Telegram и другими привычными сайтами и приложениями. Там есть и свои внутренние национальные мессенджеры, иранцы ими тоже пользуются — но для общения, скорее, внутри страны. Они по-прежнему не слишком популярны.

Но кроме этого, есть механизм так называемого суверенного интернета. Это отключение от международной глобальной сети, когда можно пользоваться исключительно местными сайтами. Его включают все-таки не так часто: за последние годы было два случая — во время протестов в 2018 году и в ходе 12-дневной войны с Израилем в прошлом году. Я помню, как писал своим знакомым в Иране во время прошлогодней войны, и они отвечали мне только через несколько дней, когда возвращалась нормальная работа интернета. На фоне нынешних протестов, насколько я знаю, суверенный интернет не включали — видимо, чтобы не усугублять ситуацию еще больше и не раздражать население.

На мой взгляд, достоверную картину происходящего в Иране узнать вполне возможно, потому что, как и в случае с Россией, есть очень много эмигрантских медиа, которые дают альтернативную точку зрения — это и Iran International, и «Персидская служба Би-би-си» и другие СМИ. Они, в том числе, передают информацию с полей, потому что иранцы очень активно отправляют им свои фото и видео о происходящем. Естественно, у этих СМИ есть и свои люди на местах.

У зарубежных медиа тоже есть свои представительства в Иране, хотя они и под очень серьезным контролем со стороны местных властей. Им сложно передавать полностью все, что они видят, потому что это большой риск. Было много случаев, когда иностранных журналистов задерживали и арестовывали.

— Массовые уличные протесты в Иране повторяются каждые несколько лет как минимум с 2009 года. Почему режим все эти годы остается устойчивым?

— У режима есть опора — люди, которые готовы сражаться за него даже с оружием в руках. Это и чиновники, и военные, и бюрократия, и религиозные фанатики, в конце концов — те, кто не видит альтернативы этому режиму и не хочет его падения. Там есть градации: кто-то за реформы, кто-то против, но огромное число людей за сохранение этого режима. Как мне говорил один отставной генерал Корпуса стражей исламской революции, если в Иране будет хотя бы 500 тысяч сторонников этого режима, то режим выстоит. Случаев массового перехода военных и полицейских на сторону протестующих не было. Собственно, поэтому протесты в последние годы не приводили к каким-то его серьезным трансформациям, режим устойчив за счет этой опоры.

Кроме того, проблема иранских протестов — в отсутствии какого-то ярко выраженного лидера и четко сформулированной идеологии. Люди выходят за свое достоинство, материальное благополучие, за свое будущее, но у них нет какой-то объединяющей идеи, которая выступала бы альтернативой действующему режиму. Если режим падет, то что? Какой будет Иран? Монархический, демократический? Кто возглавит страну? Поскольку такого понимания нет, все сводится к тому, что люди выходят, прежде всего, требовать изменений, реформ, трансформации в рамках действующего режима. Если они требуют смерти Хаменеи, то подразумевают, что вместо него придет кто-то другой, а вместо действующего теократического режима Исламской Республики будет какой-то новый режим. Каждый, наверное, внутри себя формулирует, видит какой-то свой другой Иран, прекрасный Иран будущего. Но массового понимания, каким он должен быть, нет.

— Влияет ли на ситуацию в Иране оппозиция в изгнании?

— За лидерами оппозиции в изгнании в Иране следят, они имеют какое-то влияние. Но иранская оппозиция, наверное, похожа на российскую тем, что очень разобщена: в ней нет какого-то единого центра, какого-то одного лидера. Помимо наследника шахской династии Пехлеви, есть организация моджахединов, и они между собой не в ладах, есть другие организации, другие лидеры. Это отличается от того, что было в 1978-1979 годах, когда в Иране тоже были протесты, и были очень разные варианты того, каким Иран должен быть после шаха. Там были сторонники национальной идеи, демократы, промосковские коммунисты, но лидером протеста был Хомейни, который тогда находился в Париже и передавал свои послания на кассетах. Его слушали в мечети и других местах, его считали лидером. Оставалось только прилететь в Тегеран и объявить о том, что революция свершилась. Сейчас такой сценарий невозможен. Нет такого лидера иранского протеста, иранской оппозиции в изгнании, которого все однозначно признавали бы и считали будущим лидером Ирана.

Сторонники наследника шаха — это только часть людей. Нельзя сказать, что это какая-то доминирующая идея, что все протестующие желают возвращения монархии. Напротив, есть много противников этой идеи, есть те, кто считает, что не для того свергали монархию в 1979 году, чтобы сейчас ее снова вернуть. К тому же, наследник шаха очень подпортил свою репутацию в глазах иранцев тем, что открыто поддерживал бомбардировки Нетаньяху иранской территории, которые приводили к гибели гражданского населения. Поэтому ни наследник шаха, ни кто-то другой не является на данный момент общепризнанной альтернативой в глазах протестующих.

— Чем нынешний иранский протест отличается от предыдущих?

— Я думаю, главное отличие — это полное отчаяние протестующих. Если прежде была какая-то надежда на изменения и реформы, то сейчас нет вообще никаких надежд: полное отчаяние, опустошение, неверие в то, что власти вообще могут что-то предпринять и изменить ситуацию. Многие мои знакомые открыто говорят, что терять уже нечего, потому что ситуация в экономике катастрофическая. Я был в Иране два года назад, и за один доллар мне давали 600 тысяч риалов, сейчас за один доллар я получил бы полтора миллиона риалов. Конечно, страдают абсолютно все: и средний бизнес, и малый бизнес, и простые граждане.

Показательно, что этот процесс начался не в университетских кампусах, как это бывало прежде, а с экономического центра и столицы всего Ирана — с рынка, где основной удар инфляции и падение курса пришлись на валютных менял и владельцев небольших лавок. Они начали этот протест, и к ним уже стали присоединяться все остальные.

Я полагаю, что именно этот протест неотвратимо приведет к каким-то изменениям. На мой взгляд, рано говорить о том, что режим падет, но он точно будет меняться. Разговор о трансформации уже идет даже в государственной прессе — даже среди чиновников раздаются голоса о том, что нужно меняться и проводить реформы, то есть эти протесты однозначно приведут к серьезным изменениям характера действующего режима.

Роль фактора Трампа пока неясна. В прошлом году после израильских и американских атак произошло сплочение вокруг флага. На фоне внешнего вторжения иранцы стали поддерживать власть как минимум из желания отомстить за своих родственников. Тот же Нетаньяху призывал иранцев выходить на улицы и свергать режим, но при этом бомбил жилые дома и гибли люди, простые иранцы. Жертвы среди мирного населения точно не прибавили оптимизма и не заставили думать, что кто-то извне может помочь иранцам надавить на эту власть. Сейчас, конечно, есть те, кто не против помощи со стороны, но это желание не носит массовый характер.

— Как происходящее в Иране влияет на другие страны?

— Россия уже не зависит от поставок шахедов — она может создавать их сама, есть действующий завод в Татарстане. То есть Россия в принципе все, что хотела, от Ирана уже получила, и серьезной зависимости от него у нее нет. Сам Иран тоже уже не в том положении, чтобы разбрасываться собственными вооружениями, особенно после поражения в Сирии и после 12-дневной войны в прошлом году. Режим, включая его военную машину, замыкается сам в себе, консервируется. Сотрудничество в военной сфере с Россией или кем-то еще уже не может быть таким эффективным, как еще несколько лет назад.

Конфликт Израиля и ХАМАС— это все же другой сюжет, и повлиять на него ситуация в Иране тоже не может. Даже в течение двух лет конфликта в Газе мы не наблюдали прямой зависимости между ирано-израильским конфликтом и конфликтом Израиля с ХАМАС. Иран если и поддерживал ХАМАС, то скорее морально. ХАМАС, в свою очередь, точно не собирается сейчас приходить на помощь Ирану, как и любые другие прокси, что тоже очень показательно. В ходе 12-дневной войны в прошлом году никто из них тоже не пришел на помощь Ирану, хотя еще несколько лет назад, наверное, могли.

— Что угрожает протестующим в Иране?

— Я думаю, что ключевое отличие Ирана от России в том, что там люди выходят на протесты, и очень активно. Это, в принципе, показатель разницы политической культуры — если в России, как известно, власти много лет делали все для того, чтобы люди не выходили на улицы, то в Иране напротив, всегда была очень активная мобилизация населения. Когда в Иране еще были довольно интересные выборы с настоящей политической конкуренцией, выходили сотни тысяч либо консерваторов, либо реформистов — тех, кто выступает за реформу, за сближение с Западом. Каждый из политических лагерей собирал огромное число людей, и поэтому для иранцев в порядке вещей выходить на какие-то акции, и задержания связаны главным образом с участием в них.

В этом году власти, на мой взгляд, еще применяют не до конца тот арсенал насилия и репрессий, который у них есть, демонстрируя некую осторожность. Все ограничивается задержаниями, хотя порой и очень жесткими. Они могут длиться несколько часов или суток, а могут привести к судебному процессу — это зависит от обвинений. Просто за выход на демонстрацию человека вряд ли отправят за решетку, сажают за конкретное деяние — как правило, это нападение на полицейского или порча какого-то имущества. Сроки варьируются от нескольких месяцев до нескольких лет.

Есть опасность попасть под пулю, потому что полицейские уже начинают применять силу, стреляют по протестующим — это сейчас наибольшая угроза. Есть жертвы, но это все равно несопоставимо с тем, что было в конце 2022 года. Пока не было показательных смертных приговоров — тогда очень быстро выносились такие решения, что вообще незаконно, были показательные казни, даже публичные, что большая редкость для Ирана. Тех, кто нападал на полицейских и применял насилие по отношению к сотрудникам правоохранительных органов, показательно казнили. Это была демонстрация силы, чтобы запугать протестующих.

После тех протестов власти старались не провоцировать население — даже так называемая Полиция нравов фактически исчезла с улиц. Женщины стали снимать хиджабы, и случаи, когда какой-то полицейский мог подойти и сделать замечание, были очень редкими.

— К чему приведут протесты?

— Разговоры о том, что век 86-летнего Али Хаменеи недолог, и нужно задумываться о том, кто будет после него, ведутся не только среди протестующих, но и внутри иранской элиты. Протест, безусловно, ускоряет транзит и изменения внутри истеблишмента. Некоторые мы уже можем наблюдать — например, укрепление Корпуса стражей исламской революции. Силовой блок считается менее идеологизированным, теократические ценности для них не так важны, они прагматики — и они укрепились и в правительстве, и в парламенте.

Мы могли наблюдать, как эти ксировцы — ястребы по сути — изменили внешнеполитическую активность Ирана, сделав ее более агрессивной и наступательной, когда в 2024 году Иран атаковал Израиль и Пакистан, что раньше трудно было представить. На мой взгляд, один из наиболее вероятных сценариев — на месте верховного руководителя будет человек уже менее религиозный и тесно связанный с силовиками. Населению, скорее всего, предоставят какие-то большие свободы, касающиеся прежде всего частной жизни, при этом, очевидно, политические свободы будут сокращаться. Ксировцы — это именно те, кто готов сражаться за эту систему, за этот режим, но при этом делать его менее идеологизированным. Пока, на мой взгляд, все идет по этому сценарию: они узурпируют власть и возьмут политические институты в свои руки.

Редактор: Дмитрий Ткачев